Название: "Без кошмаров".
Автор: Dee Hasami
Фэндом: Linkin Park
Категория: джэн, пре-слэш
Пейринг: Майк/Честер
Жанр: военная АУ, драма, мини
Рейтинг: PG-13
Предупреждения: война абстрактная, не имеет конкретных дат; автор на войне не был, все знания черпал из книг Ремарка и компьютерных игр, так что жосских обоснуйщиков просит проследовать в топку, поберечь нервы и не читать. К тому же, кого-то может сквикнуть соседство войны и рейтинговых сцен. Автор вдохновился обложкой Burning In The Skies.
Саунд: "Empty Spaces", "Jornada Del Muerto", "The Requiem", "Fallout", "Wisdom, Justice And Love".

I. Empty Spaces.

Он помнит перекошенное от гнева лицо Бурдона, только и успевшего вымолвить какое-то тихое неразборчивое ругательство, прежде чем мир вокруг лопнул, обращаясь сначала ослепительной вспышкой, а затем глухой чернотой. Звуки дробных деловитых выстрелов сыпались отовсюду, и они были то громкими, то совсем тихими, раздающимися будто из-под воды. Майку было хорошо здесь, в темноте, уютно. Тепло обволакивало тело, пеленало его влажным и вязким. Никаких запахов, никакой боли, только звуки, звуки, звуки. Ему казалось, что он вернулся в утробу матери, скорчившись там в околоплодных водах. Он не спал и не бодрствовал, Майк Шинода просто парил, забыв обо всем на свете. Уханья взрывающихся гранат теперь превратились в мягкие басы, успокаивающие, вводящие в какой-то непонятный экстаз. Вот она, награда, думал Майк, растворяясь в пустоте, сам становясь этой пустотой. Пережитые на фронте ужасы расплывались, теряли очертания. Майк был благодарен продырявившим его словно друшлаг пулям, готов был рыдать от счастья на плече вражеского солдата, воспользовавшегося замешкой Роба, прикрывавшего его, шинодовскую, задницу. Каждый божий день, проведенный здесь, он молил о покое, хотя раньше никогда не верил в Бога. На войне все становятся особенно религиозными, потому что среди свистящих над ухом снарядов сложно оставаться пустым и циничным. Кажется, если не заполнить пустоту хоть чем-то, пусть даже висящим на кресте парнем в набедренной повязке и с засохней кровью на голом торсе, ты умрешь быстрее. Вся война - отсрочка, каждый день - подаренное тебе чудо и в то же время худшее проклятье, которое только можно придумать.

Ледяной экстаз окатывает щеки, опаляет веки, рвет легкие, и сквозь темноту начинает брезжить огонек, раздражающий, мечущийся в разные стороны, будто пытающаяся смыться от свернутой в трубку газеты муха. Огонек разрастается, превращаясь сначала в точку, а затем и в огромный светящийся шар, свет нахлынивает, уничтожая спасительную тьму. Слишком резкий, слишком яркий, вызывающий тошноту. Боль не врывается в тело сразу, она ползет, извивается гадюкой, и Майк даже не понимает, что очнулся. Красное солнце в безжизненном выцветающем небе, ладони сжимают что-то колючее и сухое - пучки желтой выгоревшей травы. Майк хватает воздух ртом, ошалело пялясь в небо, боль становится сильнее, настойчивее, заставляет стиснуть зубы и позорно, по-девчачьи застонать. Тихо, слабо. Вязкое тепло, что так нравилось ему всё это время, которое он провел в темноте, оказывается кровью - липкой, пахнущей железом и гарью.
- Тут кто-то живой, док, - мужской голос, непривычно громкий и забирающий у Майка последнюю надежду на покой. - Кто-то стонал.
- Ну и какого же ты стоишь столбом, уродец? - второй голос хриплый, прокуренный, с горькой усмешкой. Кажется, если бы у него был запах, то он бы пах спиртом и пропитавшимися кровью бинтами. - Хочешь, чтобы и нас тут порешили, как вон того молодчика?
Обладатель первого голоса кряхтит, его шаги по примятой выжженой траве почти не слышны, мягкие, кошачьи. Только шуршат и скрипят случайно попавшие под тяжелую подошву башмака гильзы.
- Это Бурдон, док. Роб Бурдон, мы учились вместе, - ботинки останавливаются возле Майка, следом за ними появляются колени и руки в черных перчатках. - Эй, дружочек, ты как?
Майк хочет спросить, что с Робом. Предчувствие уже колет, ужасом бежит по загривку, вздымает волосы на голове, но до конца всё ещё не верится. Вместо слов с его обветренных губ срывается нечленораздельный хрип.
- Роб Бурдон всё равно уже покойник, - говорит тот, кого называют доком. Майк только крепче сжимает в кулаках пучки травы, шумно втягивает воздух, глотая слезы отчаяния и боли. - А этого мы, может быть, ещё спасем. Давай, Дэйв, на носилки его. Девочки заждались.
Покойник. Майк жмурится, смаргивая непрошенные слезы, торопливо сбегающие по щекам, прокладывая чистые дорожки перепачканному лицу. Он не желает открывать глаз, он молит Бога о смерти или хотя бы о спасительной темноте. Уйти хотя бы ненадолго. Две пары рук подхватывают его и укладывают на носилки. Совсем рядом, оглушительно хлопнув и обдав их жаром и комьями глины, падает очередной снаряд. Покойник, думает Майк. Все они уже давно покойники.

II. Jornada Del Muerto.

Полумрак лазарета тихий и мертвый, огни прожекторов, скользящие и перекрещивающиеся, время от времени прожигают стены палатки, освещая ряды коек и лежащие на них перебитые и переломанные тела людей. Здесь пахнет влажной почвой, гниющими внутренностями и, едва уловимо, медикаментами.
- Мари, - взывает голос с соседней койки. - Мари, пожалуйста.
Майк натягивает тонкое одеяло до подбородка, скрипя зубами. Кажется, он провалялся в отключке довольно долго, так что теперь вряд ли поймет, сколько времени прошло с тех пор, как Дэйв и Док нашли его. Сознание возвращается понемногу, словно кусочки мозаики встают на свои места. Кто-то невидимый раскладывает их, часто ошибаясь, и каждая ошибка откликается резкой вспышкой боли. Это заставляет Майка Шиноду вспомнить о детстве: однажды, когда он, несясь сломя голову за воздушным змеем, грозящим скрыться в неизвестном направлении, упал в яму и сломал ногу, Майк лежал там, пронизываемый болью, в неестественной позе и даже не было сил плакать. Казалось, выбраться легко. Синее-синее небо, без единого облачка в тот день, прямо над его головой. Но он не мог пошевелиться и просто лежал, безмолвно снося боль и вдыхая запах прелой листвы и влажной после ночного дождя земли до тех пор, пока старший брат не нашел его и с ругательствами и проклятьями не вытащил из чертовой ямы.
- Мари, девочка моя, - не унимается сосед.
Майк не знает, что с ним, но подозревает, что бедолага серьезно тронулся умом. Может, травма головы. Звеня склянками, составленными на подносе, мимо проходит сестра милосердия, её маленькая тонкая фигурка, окутанная белым, смотрится особенно печально здесь, среди гниения, отчаяния и смерти. Тысячи невидимых ножей словно пронзают его живот, выворачивая и выкручивая внутренности и Майк, забывшись, тихо скулит, выгибаясь.
- Мари, - снова повторяет парень с соседней койки, и Майку хочется заткнуть его, запихать в рот что-то, чтобы бедолага перестал действовать на нервы. Боль никого не делает лучше, и он это знает, но сейчас плевать, в самом деле плевать.
- Дэлсон, всё в порядке, - пахнущий кровавыми бинтами голос выплывает из сонного и болезненного мрака вместе со своим обитателем - тощий парень в очках, на вид ему не больше двадцати шести. Халат запачкан чем-то темным. Док садится на кровать свихнувшегося и заставляет проглотить какие-то маленькие белые таблетки, прямо с его ладони в светлой резиновой перчатке. - С Мари всё будет в порядке. А сейчас ты уснешь, и ничего плохого уже не случится. Обещаю.
- Правда? - Дэлсон, и Майк припоминает, что зовут его Брэдом, и он лучше всех в отряде играет в покер, приподнимается на локтях, над койкой рядом с белым халатом Дока, возникает перебинтованная голова и заросшая бородой физиономия.
- Ложись, - рука, обтянутая перчаткой, мягко, но настойчиво касается плеча Брэда, заставляя улечься обратно. И тот, блаженно улыбаясь, укладывает свою несчастную голову на тонкую маленькую подушку.
- Ловко ты его, - выговаривает Майк и, кажется, это его первые слова за черт знает сколько времени. - Честер.
Док поворачивается к Шиноде. Отблески от прожекторов на долю секунды преломляются в стеклах его очков.

Всё, что Майк знает о Честере - никакой он не доктор. Сын лучшего хирурга в городе, до начала войны - главный позор знаменитого отца. Девочки, наркотики и алкоголь - вот чем славился Честер Беннингтон до того дня, когда в городе завыли сирены воздушной тревоги, а люди побежали отовсюду, словно муравьи, спасающиеся из подожженного муравейника. От солдатских будней мистер Беннингтон его, конечно, отмазал, но Честер заупрямился и пошел доктором в лазарет. Чтобы приштопывать оторванные конечности и заливать перекисью раны особого образования не нужно, так он считал. Шинода знал его - учились в одной школе. Правда, никогда не общались и друзьями не были: у шумного сына богатеньких и уважаемых родителей не было ничего общего с заучкой, вечно таскающимся с горой учебников и пропадающим в библиотеке.
- Ты как, старик? - Честер легко и мягко садится на его кровать. Тонкие пальцы торопливо ощупывают лоб, оттягивают нижние веки, забираются в рот, заставляя зачем-то показать язык. - Больно?
- Когда ты мне в рот пальцы суешь? Нет, - Майк пытается улыбнуться, но выходит, скорее, куцая кривая ухмылочка. Война сближала их всех, всех до единого. Сближала и отдаляла одновременно.
Честер улыбается в ответ, но глаза остаются серьёзными.
- Я понимаю, Майк, боль адская, - Честер проводит пальцами по его горящей щеке, вызывая сдавленный стон. -Ты на решето был похож, даже не знаю, как в живых остался и... - он запинается, и Майк понимает, о чем Честер говорить не хочет. Никто всё ещё не может с уверенностью сказать, что Майк останется в живых. Всё очень просто. Майк улыбается, и на этот раз его ухмылка широкая и болезненная, как у Гуинплена.
- Не хотите тратить на меня обезболивающее, да? - голос глухой, но злобы в нем нет. - Да ладно, чего ты. Мы не в детском саду, в конце-то концов. Я, может, завтра умру, а кому-то анальгетики будут нужнее.
Честер поджимает губы и сдержанно кивает. Майк отворачивается, когда новая вспышка накрывает его.
- Можно мне хотя бы что-то, чтобы не тошнило? - лепечет Шинода.
- Я скажу, чтобы сестра принесла тебе, - Честер всё сидит, не двигаясь с места и смотрит на Майка как-то испуганно. - И ты не умрешь.
Между этими словами и растекающейся по внутренностям плавленной сталью, Майк проваливается куда-то ко всем чертям и не успевает рассмеяться над идиотским утешением.

III. The Requiem.

Ему мерещится синее небо и зависший в нем покачивающийся воздушный змей с развевающимися на ветру цветными лентами. Майк открывает рот, чтобы позвать брата, но понимает, что разучился говорить, как-то очень внезапно и нелепо. Он смотрит на свои колени, на которых ничком лежит Роб: зеленая униформа пропитана кровью. Роб теплый, тяжелый, и его кровь растекается повсюду, пачкая Майка, красным по смуглой коже. Майк осторожно касается пальцами. Вязкая, горячая. Он отдергивает руку, утирая её о стену ямы, холодную и пахнущую смертью. Из влажной глины лезут извиваясь дождевые черви, и от страха Майк ползет к Робу, мертвому и теплому, обнимает его за шею, утыкается носом в пахнущие порохом и гарью волосы. Кажется, он плачет.
- Майк, нужно вылезать, - рука тянется к нему, сильная и такая же смуглая, как у него самого. Майк пытается сказать, что Роба нельзя здесь бросать одного, но всё ещё не может. Слова, все слова вылетают из головы, и он вообще уже не уверен, что и как на самом деле. - Майк, давай же.
Но он только крепче прижимается к Робу, зарываясь пальцами в лохмотья униформы, в вязкие выпавшие внутренности. С ним тепло, спокойно. С ним смерть, а Майк не хочет больше жить.
- Очнись, идиот, очнись! - голос брата становится выше, обеспокоеннее, рука из смуглой превращается в тонкую, бледную, увитую причудливыми татуировками. Пальцы, подрагивая, тянутся к нему, ладонь хлещет по правой щеке, а потом за шкирку с небывалой силой выдергивает на поверхность, и Майк приходит в себя. Вокруг по прежнему влажно, посюду раздаются шорохи, тихие стоны. Им везет пока, контуженных этой ночью нет, так что они не слушают истеричные, рвущие душу крики, призывающие смерть, только бы не мучаться так, не страдать. Ладони Честера на его щеках, за Честером испуганная сестра милосердия, прижимающая руки к груди. Кажется, бедняжка потеряла дар речи.
- Шинода, мать твою, - выдыхает Честер. Его как-то очень заметно потрясывает, губы пересохли, щеки горят. - Что там такое тебе приснилось? Где болит? Очень сильно?
Майк не знает, на который из вопросов ответить, поэтому просто выпаливает:
- Ага.
Боль будто рвет нервы, дробит суставы и растягивает связки. Она пульсирует под каждым миллиметром кожи, красная и острая. Честер кивает сестре, и та послушно уходит.
- Давай-ка, глотни, - к губам Майка прижимается холодное стальное горло фляги, глотку обжигает неразбавленный ядреный виски. - Таблеток у нас мало, но алкоголя найдется.
Тепло разливается внутри, мягко ударяет в затылок. Майк выхватывает флягу, жадно пьет, кашляя, в глазах стоят слезы, к горлу подкатывает тошнота.
- Ну всё, хватит, - Честер отдергивает флягу, торопливо закручивает крышку и прячет в нагрудный карман халата. - Тебе бы поесть надо. Сможешь?
- Вытошнит, - уверенно говорит Майк.
Становится жарко, алкоголь гонит кровь по венам, разгоняет. На лбу выступает испарина. Они молчат долго, прислушиваясь к грохоту совсем рядом.
- Как там, а? - осторожно спрашивает Майк, кивая куда-то на север.
- Сдаем позиции, - Честер достает почерневший портсигар и, выудив мятую сигарету, быстро прикуривает от массивной кремниевой зажигалки. - Кажется, максимум, что нам светит - ещё около суток. Подмога всё равно не успеет.
- Даже если успеет, - горько усмехается Майк и тут же шипит, жмурясь. Фраза повисает в воздухе, но продолжать не нужно, Честер знает, что Майк имеет в виду.
- Скорее бы всё закончилось, - Майк завистливо смотрит, как Честер затягивается - оранжевый огонек ярче вспыхивает в полумраке. До войны он не курил, вообще-то. Впрочем, до войны Майк много чего не делал. Не убивал людей, например.
- Откуда такое стремление подохнуть, а, Шинода? - Честер подносит к его губам фильтр, и Майк жадно делает затяжку из его пальцев. Хорошие сигареты, крепкие. И фильтр сладкий, Майк облизывает пересохшие потрескавшиеся губы.
- А чего оттягивать? - удивляется Майк. - Ты вот, Честер, хочешь пережить войну? Хочешь потом вспоминать всё это? - он поводит подбородком, не в силах приподнять голову. - Людей, вывернутых кишками наружу? Правда хочешь?
Честер пожимает плечами, туша окурок о спинку кровати. Майк замолкает, надолго, корчась от боли.
- Слушай, а может, черт с ним? - Честер склоняется над самым его ухом. - Всё равно все здесь поляжем, так может я тебе дам колес? Станет полегче.
- Честер, иди в жопу, - выдыхает Майк. - А если ты ошибаешься, и случится чудо? Если не сутки нам остались, если все будут спасены через пару дней?
- Ты сам-то в это веришь? - усмехается Честер. - Не хочу, чтобы тебе было больно.
- О, заткнись, Честер, а то я сейчас разрыдаюсь, - Майк закрывает глаза, вдыхая Честеровский запах.
- Твое мортидо зашкаливает, мазохист, - Честер выпрямляется резко. Шуршание лазарета пронзает страшный истеричный крик, и Майк, всё же умудрившись оторвать голову от подушки, видит в проходе солдат с носилками. Рыжий Дэйв с озабоченным видом шагает прямо к Честеру, стащив с головы каску.

IV. Fallout.

Небо начинает выцветать, когда Майк просыпается. Кажется, Честер что-то подмешал в свой виски, потому что Майк умудрился уснуть, а сейчас, очнувшись, чувствовал себя чуть менее хреново, чем вчера. Разница была практически неуловимой, как если бы температура плавленной стали упала на градус, а выжигающий красный цвет стал бы на пару тонов светлее. Честера он не видит, наверное, тот суетится в соседней палатке, куда устроили новых раненных. Полночи оттуда доносились крики и стоны, а сейчас как-то стихло. Либо все они отошли в мир иной, либо забылись. Во втором случае Майк надеется, что у Честера хватит анальгетиков на них всех.
- Мари не приходила? - интересуется Брэд, глядя на Майка как-то умоляюще. - Ты не видел?
- Не приходила, - бурчит Майк, отводя взгляд и находя спасение в сестре, принесшей им поесть. Как ни странно, сейчас он готов съесть слона, но в жестянке только вязкая скользкая каша. Майк глотает её, не чувствуя ни вкуса ни запаха, пока сестра меняет пропитавшиеся кровью бинты на свежие. Последний слой с засохшими бурыми пятнами отходит вместе с кожей. Это больно, но Майк пытается не обращать на боль внимания. Грохочет как-то совсем опасно близко, и сестра вздрагивает, слишком резко дернув бинт. Майк вполголоса ругается, выгнувшись.
- Прости, - лепечет она.
- Ничего, - Майк понимающе кивает. - Мне бы в туалет.
Она зовет двоих парней, дежурящих у входа, и те тащут Майка до туалета. Облегчаться с вооруженным до зубов солдатом за спиной довольно позорно, но Майк в этот момент рад уже тому, что не мочится под себя, как некоторые бедолаги в лазарете. Он возвращается в свою койку и снова впадает в беспамятство, кажется, совсем надолго. Майк видит во сне Честера, такого, каким тот был до войны. Школьный туалет, Майк входит в тот момент, когда Честер, перетянув резиновым жгутом руку, колет себе что-то. Глаза прикрыты, нижняя губа прикушена. Майк так и стоит на пороге, не зная, что ему делать, а Честер не обращает на него никакого внимания, только стонет тихо от удовольствия и улыбается чему-то незримому. Улыбается так, что Майк готов душу продать, лишь бы увидеть то же, что видит сейчас Честер.
Тепло чужого тела рядом и вернувшаяся острая боль заставляет его прийти в себя. В лазарете снова темно, слепые лучи прожекторов шарят по тонким брезентовым стенам.
- Честер? - спрашивает Майк у тела, и тело начинает ерзать, утыкаясь острым локтем в его перебинтованную грудь. - Эй, Честер.
Беннингтон снова тревожно ворочается, что-то бормоча во сне. Отзвуки ожесточенной перестрелки, громкие приказы, крики. Майку кажется, что бой идет где-то у самых палаток. Шинода вспоминает книгу о войне, которую читал когда-то. Там тоже был лазарет и военный врач, совсем не такой, как Честер. И война там была другая, далекая, чужая. Мальчишкой, перелистывая пожелтевшие страницы, пропуская излишне лирические описания сладкой тихой ночи, в которой не тарахтят пулеметы, он и подумать не мог, что когда-то наведет дуло винтовки на другого человека и выстрелит в него, невозмутимо глядя, как на униформе расцветает ярко-алое пятно. Не думал и о том, что забудет, как звучит тишина.
Немного сдвинувшись, чтобы дать больше пространства Честеру, Майк вытаскивает флягу из его халата, висящего на спинке кровати, дрожащими пальцами свинчивает крышку. Не то, чтобы он был склонен к алкоголизму, но боль усиливается так, что, кажется, ещё немного, и Майк просто свихнется.
- Карманник, - бурчит Честер, придвигаясь ближе, утыкаясь носом в забинтованное плечо, сквозь пожелтевшие бинты проступает кровь. Майк вздрагивает, давится, кашляет. Ему мерещится, или в самом деле столп земли брызгает у входа в палатку под взрывом? - Как себя чувствуешь?
- Больно, - честно, без обиняков говорит Майк. - Что со вчерашними?
- Все живые, стабильные, - шепчет Честер. Голос у него усталый, тусклый. - Весь день с ними возился. Один солдатик без руки остался, до сих пор верить отказывается, что ничего уже изменить нельзя.
- А чего к себе не идешь? - настороженно спрашивает Майк. Тепло чужого тела рядом смущает немного, позволяет расслабиться в непозволительной ситуации.
- Так их в нашей палатке положили, вчерашних. На моей кровати безрукий.
- Как думаешь, скоро все закончится? - спрашивает Майк, и Честер, чей разум всё ещё плавает в туманной полудреме, не сразу понимает, чего именно касается вопрос. Честер думает, что слишком часто слышит слова "всё" и "закончится" от Майка в короткий промежуток двух суток.
- На западном фронте без перемен, - туманно отвечает Честер, и Майк снова вспоминает книгу, чужую войну, чужую боль. Будто здесь и сейчас ему не хватает своей. - Я посплю, ладно? Очень устал сегодня.
- Спи, конечно, - его слова заглушает грохот пулеметной очереди, и пока Честер снова проваливается в сон, терзаемый болью Майк размышяет о том, в кого эту очередь выпустили. Отзвук так и звенит в ушах, не желая растворяться.

За пару часов до рассвета всё будто стихает немного, и Майк, не сомкнувший глаз всю ночь, даже щиплет себя легонько за запястье. Честер под боком согревшийся и какой-то особенно беспомощный, разлепляет глаза, когда Майк, не сдержавшись, стонет.
- Майк? - Честер близоруко щурится. Без своих перчаток и белого халата он выглядит обычным парнем, совсем как до войны. На Майка накатывает болезненная ностальгия по былым временам. Сумерки синеватые, блеклые, как и всё вокруг, яркой остается только кровь на повязках. - Майки, дружище?
- Нормально, - хрипит Майк, кажется, у него начинается жар или что-то в этом роде.
- Давай-ка, - теплые пальцы Честера пробираются сначала к схваченному бинтами животу, а потом ниже, в пах. - Ненадолго, но поможет.
В эту секунду в голове Майка могло бы появиться множество мыслей, например, о том, что сейчас не время и не место, не та ситуация, вокруг война и гниющие кишки, люди без конечностей, в любой момент их может застукать кто-то из сестер, и что вообще-то у него, у Майка Шиноды всё в порядке с ориентацией. Но в мозгу что-то мнгновенно щелкает, перегорев, и всё забывается, либо просто не имеет никакого значения здесь и сейчас.
- Если только в медицинских целях, - выдыхает Майк, впрочем, особо не веря своим словам. Тепло рук, больная нежность пропахшего спиртом и медикаментами Честера вместо того, чтобы быть несвоевременными, кажутся абсолютно естественными и нормальными.
- Заткнись и не бубни, - просит Честер. - Мне немного неловко, я не каждый день раненным солдатам надрачиваю в целях экономии обезболивающих. Вообще, впервые.
И Майк послушно затыкается, пытаясь помочь Честеровским пальцам и возбудиться быстрее. Это оказывается не таким-то простым делом, когда где-то рядом грохочут выстрелы. Сухие губы Честера осторожно накрывают его собственные, все в корке запекшейся крови и во рту становится солоно. Поцелуй кажется Майку излишней роскошью, ко всему прочему он никак не продвигает процесс, но Майк послушно лижет Честера в ответ, не смея возражать, да и не зная толком, как это сделать.
- Не торопись, всё нормально, - Честер жарко и тяжело дышит ему в ухо. - Всё получится.
Они возятся так долго, Майку кажется, что слишком долго, сумрак начинает выцветать, а Брэд на соседней кровати скулит во сне. Честер облизывает ладонь пару раз, прежде, чем у Майка появляется, наконец, смазка, и рука начинает скользить свободно. Майк выгибается, ерзает, прислушиваясь к рваному дыханию Честера.
- У тебя встал, - говорит Майк тихо, подаваясь вперед и жмурясь.
Честер пыхтит, фыркает.
- Если ты не заметил, я тоже из крови и кишок, - глухо выстанывает Честер, потираясь бедрами о бедра Майка. - И мой член функционирует так же, как и твой.
Когда Майк кончает себе на живот, сперма пропитывает красные бинты. Тепло разливается по телу, эйфория заглушает боль - всё действует именно так, как и задумывалось.
- А теперь засыпай, пока можешь, - голос Честера звучит откуда-то издалека. Также, как и выстрелы.
Майк проваливается в сон, крепко зажимая в кулаке воротник Честеровской рубашки. Он успевает мысленно пожелать себе никогда не просыпаться.

V. Wisdom, Justice And Love.

- Майк, чтоб тебя, - бормочет Честер, теребя Майка, но тот лишь шире распахивает глаза, будто видит что-то такое, чего не видит Беннингтон. Блаженная улыбка застывает на лице.
- Всё закончилось, - говорит он уверенно, торжественно и даже как-то радостно. - Всё закончилось, Честер.
Война заканчивается через две недели после его смерти. Честер Беннингтон уже забыл, когда в последний раз спал без кошмаров.